Неточные совпадения
В девичьей две
девушки, которые сидели за какой-то
работой, привстали, чтобы поклониться нам, с таким печальным выражением, что мне сделалось страшно.
Феклуша. Милая
девушка, все-то ты за
работой! Что делаешь, милая?
Сострадательные люди, не оправдывающие его, могли бы также сказать ему в извинение, что он не совершенно лишен некоторых похвальных признаков: сознательно и твердо решился отказаться от всяких житейских выгод и почетов для
работы на пользу другим, находя, что наслаждение такою
работою — лучшая выгода для него; на
девушку, которая была так хороша, что он влюбился в нее, он смотрел таким чистым взглядом, каким не всякий брат глядит на сестру; но против этого извинения его материализму надобно сказать, что ведь и вообще нет ни одного человека, который был бы совершенно без всяких признаков чего-нибудь хорошего, и что материалисты, каковы бы там они ни были, все-таки материалисты, а этим самым уже решено и доказано, что они люди низкие и безнравственные, которых извинять нельзя, потому что извинять их значило бы потворствовать материализму.
Прежде всего увидели, что если
девушка пропускала без
работы несколько дней по болезни или другим уважительным причинам, то нехорошо за это уменьшать ее долю из прибыли, которая ведь приобретена не собственно этими днями, а всем ходом
работ и общим состоянием мастерской.
Мы прошли 6 или 7 комнат, в которых живут
девушки (я все говорю про первое мое посещение); меблировка этих комнат тоже очень порядочная, красного дерева или ореховая; в некоторых есть стоячие зеркала, в других — очень хорошие трюмо; много кресел, диванов хорошей
работы.
Потом, — это было очень большим шагом, — Вера Павловна увидела возможность завесть и правильное преподавание:
девушки стали так любознательны, а
работа их шла так успешно, что они решили делать среди рабочего дня, перед обедом, большой перерыв для слушания уроков.
Девушки, из которых образовалась основа мастерской, были выбраны осмотрительно, были хорошие швеи, были прямо заинтересованы в успехе
работы; потому, натуральным образом,
работа шла очень успешно.
При выезде из деревни, в нише, стояла небольшая мадонна, перед нею горел фонарь; крестьянские
девушки, шедшие с
работы, покрытые своим белым убрусом на голове, опустились на колени и запели молитву, к ним присоединились шедшие мимо нищие пиферари; [музыканты, играющие на дудке (от ит. pifferare).] я был глубоко потрясен, глубоко тронут.
Девушка не могла даже заниматься по-прежнему, и раскрытая книга оставалась недочитанной, начатая
работа валилась из рук.
А вместе с
работой крепла и росла решимость идти и сказать отцу все, пока не открылось критическое положение
девушки само собой.
Парень вырос толковый, смышленый, смиренный, как красная
девушка, а на
работу огонь.
И стали ее ублажать. Варвара Петровна первая подошла к ней и поцеловала. Смутилась, оторопела бедная
девушка. Еще немного дней прошло с той поры, как, угнетенная непосильной
работой в доме названого дяди, она с утра до ночи терпела попреки да побои ото всех домашних, а тут сама барыня, такая важная, такая знатная, целует и милует ее. А за Варварой Петровной и другие — Варенька, Марья Ивановна, Катенька ее целовали.
Смотрит Василий Борисыч на Лизавету Трофимовну — такая она беленькая, такая чистенькая и миловидная, что другие
девушки перед ней уроды уродами. И приемы у отецкой дочери не те, что у тех, и все обхожденье, — с первого же взгляда видно, что не в избе она росла, не в деревне заневестилась. Руки нежные, не как у деревенских чупах, тотчас видно, что никогда Лизаветины руки черной
работой не бывали огрублены.
В другой раз оглядел Василий Борисыч круг девичий и видит — середь большой скамьи, что под окнами, сидит за шитьем миловидная молоденькая
девушка. Сел он возле нее, видит — белоручка, сидит за белошвейной
работой. Спросил у нее...
Счастливая ты была
девушка, счастливая и таланная: ни тяжелой
работой не была окружена, ни бранным словечком огру́блена!..
Сентябрь уже подходил к половине; главная масса полевых
работ отошла;
девушки по вечерам собирались в девичьей и сумерничали; вообще весь дом исподволь переходил на зимнее положение.
Рабочий день начался, но
работа покуда идет вяло. До тех пор, пока не заслышится грозный барынин голос, у некоторых
девушек слипаются глаза, другие ведут праздные разговоры. И иглы и коклюшки двигаются медленно.
Словом сказать, малиновецкий дом оживился. Сенные
девушки — и те ходили с веселыми лицами, в надежде, что при старом барине их не будут томить
работой. Одно горе: дедушка любил полакомиться, а к приезду его еще не будет ни ягод, ни фруктов спелых.
Вследствие непосильной
работы и худого питания
девушки очень часто недомогали и все имели уныло-заспанный вид и землистый цвет лица.
Даже сенные
девушки были освобождены от урочных
работ и праздно толпились в девичьей и сосредоточенно вздыхали, словно ожидая, что с минуты на минуту отдернется завеса, скрывающая какую-то великую тайну.
Александр часто гулял по окрестностям. Однажды он встретил толпу баб и девок, шедших в лес за грибами, присоединился к ним и проходил целый день. Воротясь домой, он похвалил
девушку Машу за проворство и ловкость, и Маша взята была во двор ходить за барином. Ездил он иногда смотреть полевые
работы и на опыте узнавал то, о чем часто писал и переводил для журнала. «Как мы часто врали там…» — думал он, качая головой, и стал вникать в дело глубже и пристальнее.
С того дня посещения старика и
девушки повторялись ежедневно. Иногда Лиза приходила без старика, с нянькой. Она приносила с собою
работу, книги и садилась под дерево, показывая вид совершенного равнодушия к присутствию Александра.
Галдевшая у печей толпа поденщиц была занята своим делом. Одни носили сырые дрова в печь и складывали их там, другие разгружали из печей уже высохшие дрова.
Работа кипела, и слышался только треск летевших дождем поленьев. Солдатка Аннушка работала вместе с сестрой Феклистой и Наташкой. Эта Феклиста была еще худенькая, несложившаяся
девушка с бойкими глазами. Она за несколько дней
работы исцарапала себе все руки и едва двигалась: ломило спину и тело. Сырые дрова были такие тяжелые, точно камни.
Девушка ответила не сразу. Она положила к себе на колени свою
работу, разгладила ее руками и, слегка наклонив голову, стала рассматривать ее с задумчивым видом. Трудно было разобрать, думала ли она о том, что ей следовало взять для вышивки канву покрупнее, или же обдумывала свой ответ.
А в голове роились образы и властно требовали воплощения: врач «без дороги», не могущий довольствоваться своею непосредственною врачебного
работою, наркотизирующийся ею, чтобы заглушить неудовлетворимую потребность в настоящем, широком деле; хорошая, ищущая русская
девушка;
работа врача на холере и гибель от стихийного взрыва недоверия некультурной массы к интеллигенции, идущей к ней на помощь.
Первый портрет — 1877 года, когда ей было двадцать пять лет. Девически-чистое лицо, очень толстая и длинная коса сбегает по правому плечу вниз. Вышитая мордовская рубашка под черной бархатной безрукавкой. На прекрасном лице — грусть, но грусть светлая, решимость и глубокое удовлетворение. Она нашла дорогу и вся живет революционной
работой, в которую ушла целиком. «
Девушка строгого, почти монашеского типа». Так определил ее Глеб. Успенский, как раз в то время познакомившийся с нею.
— Готово, Пашенька, — сказала она, радуясь своей
работе, — встань-ка да пройдись передо мною. Ну, смотрите,
девушки, не правда ли, эта коса красивее кокошника? — Все в свою пору, боярыня, — отвечали, смеясь,
девушки, — а вот Дуняша не прочь бы и от кокошника!
Верная служанка, видимо, была недовольна своей
работой и сердито приводила в порядок рассыпавшуюся по плечам Луши волну русых волос; гребень ходил у ней в руках неровно и заставил
девушку несколько раз сморщиться от боли.
Девушка чутко вздрогнула, затаила светлую, всю душу выдающую улыбку и принудила себя наклониться к
работе, стараясь сделать вид, будто она вся поглощена этим занятием.
Вынудила ее на это самая простая и неизбежная необходимость, так как иначе что же оставалось ей, неопытной и молодой
девушке, одинешенькой в громадном и совсем незнакомом, совсем чужом городе, почти без средств, и притом в таком исключительном положении, которое поневоле устраняло всякую возможность
работы ради насущного куска хлеба.
Девушка старалась шить прилежней, потому что чувствовала, будто сегодня ей как-то не шьется. Голова была занята чем-то другим; взор отрывался от
работы и задумчиво летел куда-то вдаль, на Заволжье, и долго, почти неподвижно тонул в этом вечереющем пространстве; рука почти машинально останавливалась с иглою, и только по прошествии нескольких минут, словно бы опомнясь и придя в себя,
девушка замечала, что шитье ее забыто, а непослушные мысли и глаза опять вот блуждали где-то!
Это был первый случай, чтобы Таню отправляли вместе с дворовыми
девушками на общую
работу. Молодая
девушка до крови закусила губу. Слезы готовы были брызнуть из ее глаз, но она употребила все усилие воли, чтобы сдержаться. Она поняла: «Удалить хотят, от княжеских глаз схоронить».
В доме княгини Вассы Семеновны шла спешная
работа, несколько десятков дворовых
девушек, среди которых было несколько швей, учившихся портняжному мастерству в Тамбове и даже в Москве, шили приданое княжны Людмилы Васильевны под наблюдением Федосьи и Тани.
Княгиня Васса Семеновна после первого же раза сама осудила эту свою политику, тем более что из разговора с дочерью поняла, что последней не по сердцу была эта отправка ее любимой дворовой
девушки, подруги ее детства, на общую
работу с другими дворовыми
девушками. Княгиня решила не принимать больше мер.
Наступило 6 августа, день Спаса Преображения — престольный праздник в Зиновьевской церкви. Весело провели князь Луговой и граф Свиридов этот день в доме княгини Вассы Семеновны. Дворовые
девушки были освобождены на этот день от
работы и водили хороводы, причем их угощали брагой и наливкой. На деревне шло тоже веселье. В застольной стоял пир горой.
Командировка последней для наблюдения была, собственно, номинальной, так сказать, почетной. С одной стороны, княгиня Васса Семеновна не хотела освободить ее совершенно от спешной
работы и таким образом резко отличить от остальных дворовых
девушек, а с другой, зная привязанность к Тане Берестовой своей дочери, не хотела лишить ее общества молодой
девушки, засадив ее за
работу с утра до вечера.
Припоминая все уколы ее самолюбию, нанесенные ей княгинею и княжной Полторацкими, особенно первой, начиная с помещения ее, когда ей минуло шестнадцать лет, в каморке при девичьей и кончая посылкой на общую
работу в день первого визита князя Лугового, молодая
девушка считала себя только отомщенной.
Уже через два-три года
работы исчезал самый яркий румянец со щек
девушек, все были раздражительны и нервны, в тридцать лет начинали походить на старух.
Как поденщик ищет
работы, чиновник — места, нищий — подаяния, так
девушка должна искать жениха…
Девушки и дети, до сих пор прилежно занятые
работой, тотчас же при появлении Елены Дмитриевны и Дуни, как по команде, повернули головы в их сторону, и тихий шепот пробежал по столам…
Вернувшись с кухонной
работы, Маша ходила как во сне. В голове стоял тот же туман, сгущавшийся с каждой минутой… Осовелые глаза
девушки буквально отказывались ей служить.
Лица четырех
девушек стали сосредоточенны и бледны… Двое из них гребли… Двое испуганными, полными ужаса глазами следили за
работой в воде весел. Вода же прибывала все сильнее и сильнее каждый миг. А берег еще был далеко. Так ужасно далеко был берег.
— Дитя, — говорила она, поглаживая рассыпавшиеся волосы
девушки своей сильной рукой, — дитя, надо знать, что наиболее сильное сердце в забавах,
работе и любви — сердце женщины, испытанной жизнью, а жизнь узнаешь далеко за тридцать… дитя, не огорчайся!..
— Это продолжалось почти два года, и вот
девушка заболела; он бросил
работу, перестал заниматься делами организации, наделал долгов и, избегая встреч с товарищами, ходил около ее квартиры или сидел у постели ее, наблюдая, как она сгорает, становясь с каждым днем всё прозрачнее, и как всё ярче пылает в глазах ее огонь болезни.
Эта внутренняя
работа смущалась особенно тем фактом, что в среде знакомых было несколько таких неравных браков и никто не находил в этом чего-нибудь нехорошего: про специально раскольничий мир, державшийся старозаветных уставов, и говорить нечего — там сплошь и рядом шестнадцатилетние
девушки выходили за шестидесятилетних стариков.
В нашей скромной семье, состоявшей, за частыми отлучками отца, из матери и детей, не было никакого мужского господского элемента, и потому наши затрапезные сенные
девушки сидели, как мы их видели, наверху за
работой. Но у Зыбиных, где дом был разделен продольным коридором на две половины, горничные, поневоле поминутно встречаясь с мужским полом, щеголяли самыми изысканными прическами и нарядами.
Я знал, что, когда дело было особенной важности,
девушки бросали
работу и собирались слушать решающие приговоры Елизаветы Николаевны, которая, еще плохо владея русским языком, тем не менее до тонкости знала весь народный быт, начиная с крестинных, свадебных и похоронных обрядов, и которой раньше всех было известно, что у садовника Иллариона такой касарецкий (Убитый под Рождество боров), какого никто не видывал.
В обширных подвалах сотни
девушек и женщин чистили крыжовник и вишни, перебирали клубнику, малину, абрикосы. От ягод в подвалах стоял веселый летний запах, можно было на месте есть ягоды до отвалу, и платили по шестьдесят копеек в день. Но это была временная
работа, через две недели она прекратилась.
В мастерскую, в сопровождении Василия Матвеева, вошел хозяин Виктор Николаевич Семидалов.
Девушки оставили
работу и с любопытством следили за ним: было большою редкостью, когда хозяин заглядывал в брошировочную.
— Да, недаром покойник Андрей Иванович презирал женщин, — задумчиво сказала Александра Михайловна. — Смотрю я вот на наших
девушек и думаю: верно ведь он говорил. Пойдет
девушка на
работу — бесстыдная станет, водку пьет. Андрей Иванович всегда говорил: дело женщины — хозяйство, дети… И умирал, говорил мне: «Один завет тебе, Шурочка: не иди к нам в мастерскую!» Он знал, что говорил, он очень был умный человек…